Рекламный баннер 900x60px top
ВалютаДатазнач.изм.
USD 04.08 72.87 -0.1432
EUR 04.08 86.56 -0.2139
Архив номеров

Военное лихолетье

2016-06-24

Весть о начале войны мы узнали на другой день. Радио на селе тогда не было, но в правлении колхоза можно было прослушать через наушники.

      Сбор новобранцев  был назначен на лужайке. Представитель от райвоенкомата вручал мобилизационные повестки. На селе началась эвакуация колхозных коров в глубь страны. Для сопровождения животных  были подобраны женщины, старики, возраст которых не подлежал для призыва в армию. В этот список попал и я, единственный пацан из колхоза. Мне шел тогда 14-й год. Из вещей я ничего не взял, как был в рубашке и штанах, так  и проводили меня в путь-дорогу. За нами были закреплены подводы, выданы фляги для молока. Маршрут движения коров проходил по оврагам, балкам, минуя селения и проходимые дороги. Нас предупредили, что немцы могут бомбить. Ночевать приходилось там, где настигала нас глубокая ночь. Питались мы молоком, благо, что этого продукта было вдоволь. Всех коров не успевали отдаивать. На них  было больно смотреть. Из сосков вытекало на землю молоко, вымя увеличивалось до такого размера, что им трудно было переставлять ноги. Молоко по пути мы сдавали в сельский Совет для наших солдат. Нас строго предупредили, что за потерю коров нас будут строго наказывать. Но все же несколько коров  мы не досчитались, проходя окраину города Рославль. Отдельные жители поставили коров на свое подворье.

  Моя худоба и жалкий вид одежонки послужили темой для разговора в коллективе. Меня, единственного пацана, отпустили домой. Чтобы я не заблудился, мне посоветовали идти по Варшавскому шоссе, ближе к жилым домам. Как я добрался до дома, а по этой местности я никогда не ходил, я не помню. Выветрилось все из головы, но одно хорошо помню, что я и мои родители были рады возвращению в отчий дом.

  Уже были слышны разрывы бомб со стороны города Орша, не затухало зарево пожарищ по направлению областного центра Смоленска, подверглась бомбардировке и узловая железнодорожная станция Рославль. Гул немецких самолетов не прекращался ни на минуту. На душе у каждого было тоскливо и тревожно.

  Однажды утреннюю тишину села нарушил страшный рев пролетающего над крышами домов немецкого самолета. Мы видели  улыбающегося летчика, он показывал нам что-то взмахом руки. Вслед ему заработал станковый пулемет наших солдат, окопавшихся на окраине села, вблизь Бабкина рва. Они нам сказали, что утром здесь появятся немцы. Боя с немцами так и не было. Новостью мы были ошарашены, совсем приуныли, а когда услышали чужую речь, скрежет танков и машин, то на душе совсем стало худо. Всю неделю, днем и ночью, эта мощная немецкая армада солдат и техники двигалась по направлению Москвы, ближе к областному центру. Это было ужасно.

   Я видел немецкие шестиствольные минометы, гаубицы, мощные танки со свастикой на боку, видел немецких солдат, вооруженных до зубов. Они все шли и шли бодро и весело по израненной от мин и снарядов нашей земле.

   Опустели  колодцы, выловлена и съедена живность, сожжены амбары с хлебом, разграблены скотные дворы. Люди ютились в вырытых ямах. Мы выползали подышать свежим воздухом только ночью. А потом как-то стало тихо. Эта зловещая тишина грузом давила на психику людей. Друг с другом мы разговаривали полушепотом, ходили с оглядкой. Но такая обманчивая тишина продолжалась недолго. На селе появился староста – наш, снегиревский (фамилию и имя его позабыл). На селе заработала власть, чужая народу. Среди жителей шел разговор, как быть с тяглом и землею, оставшимся в поле урожаем? С таким вопросами к старосте, а тот послал повыше – к бургомистру, бывшему капитану.

  Собрали нас на лужайке и сказали, что земля делиться не будет, но и колхоза, как такового, не будет. Работать будете все, там, где скажет староста, оплаты за работу не будет, собранный урожай пойдет немецким солдатам.

 Потихоньку за советом, как к бывшему бригадиру, к моему отцу стали наведываться бывшие колхозники. «Как нам быть?» Было решено: оставшуюся живность, тягло и упряжь раздать  вдовушкам, чьи мужья погибли на фронте. Все это было отражено в акте, а когда прогонят немцев, то все это колхозное добро будет передано снова в колхоз. Об этой сделке знал  другой староста – Петр  Макаров, но об этом он молчал. Отец боялся, что в любое время староста может донести немцам, тогда нашей семье грозила смерть.

  Как-то заглянул к нам в хату немецкий офицер и как всегда: «Матка, курка, яйка, млеко!» Пока офицер прохаживался по хате, полицейский уже тащил со двора петуха с оторванной головой и полмешка ржаной муки. Эта мука у нас была последняя. Я уцепился за мешок, слезно начал просить не забирать последний кусок хлеба, но полицейский стал укладывать мешок в сани. Тогда я ему брякнул: «Вот придут красные, тебя первого повесят на осине». Что тут началось! Полицай побагровел и спешно стал переводить офицеру сказанное мною. Тот размахнулся и так ударил мне в ухо, что кровь хлынула из уха и носа.

  Запомнился мне и такой случай. Очередной отряд немцев появился на селе. Увидев немцев, мать быстро уложила меня в постель. При появлении немца в хате мать начала слезно просить: «Не забирайте  пацана, он болен тифом». Немцы забирали ребят сопровождать обозы.  Немец немного понимал по-русски и сказал матери, чтобы она никогда не говорила при немцах о тифе, иначе они обольют хату бензином и сожгут. Он вынул из кармана фотокарточку, где была  его семья, которая осталась в Германии, и произнес: «Война – плёхо!»

Я рассказываю только о тех случаях, которые для нас были трагичные, но время, проведенное в оккупации, для всех нас было кошмаром. У каждого из нас была одна мечта: поскорее бы закончилась оккупация. С этой мечтой мы жили каждый день.

  Вот еще один из эпизодов.  Ночью всех нас разбудил гул пролетающего нашего самолета. Этот звук знали все. Наутро я увидел на снегу много листовок. Листовки были отпечатаны на немецком языке и с обратной стороны были чистые. Я насобирал их много, часть отдал школьникам для письма, а часть оставил у себя и ими обклеил переднюю часть хаты. А когда в хате появились немцы и стали читать на стене листовки, то схватились за животы. Уж больно смешно там было написано. Один немец, видимо, старший, подошел ко мне, ткнул пальцем в мою грудь и сказал, что я и есть партизанен. От таких слов меня спешно потянуло за угол дома.

  Немец поднес к листовкам зажигалку, и пламя медленно стало подниматься по стене  хаты. Мать с плачем бросилась срывать со стены листовки, при этом на виду у всех дала мне подзатыльник и выгнала меня из дома. И на этот раз все прошло благополучно, но за подзатыльник матери сказал спасибо.

  А вот этот трагический случай запомнился каждому, живущему на селе. День предвещал быть хорошим. После  небольшого, теплого дождичка выглянуло солнышко. Куры, как назло, повылазили из своих укрытий и разбрелись вдоль забора, стайки воробьев с шумом плескались в мутной лужице. В село въехал очередной отряд немцев. Через старосту всех жителей, включая детей, построили на пятачке. Началась очередная проверка документов. Подобные проверки проводились и раньше. У одного военнопленного при себе документов не было, тогда сожительница, у которой проживал военнопленный, сбегала домой и передала бумажку своему сожителю. Увидев движение в ряду, немец вывел военнопленных и нашу вдовушку и расстрелял у всех на виду. Через переводчика он сказал, что это были партизаны. Мы, стоящие в шеренге, были в шоке, нам запретили подходить к убитым. Мы хорошо понимали, что никакими партизанами они не были, но немцам нужен был отчет, что обнаружены партизаны и на месте расстреляны. Вот только  фамилию  вдовушки  я позабыл.

  О разгроме немцев под Москвой мы узнали из листовок. Чтобы отметить это событие, мы устроили вечеринку. День был воскресный. В этот день на гармошке я не играл, зашел в хату, где в разгаре шли танцы, и уселся на скамеечку у входа. Вдруг над моей головой прозвучал выстрел, пущенная пуля поверх голов  танцующих угодила в керосиновую лампу, висевшую посередине хаты. Услышав выстрел, танцующие стали выпрыгивать в окна, а я рвался к выходу и угодил немцу в живот. Немец был пьян. Он требовал музыканта. Возле него оказался учитель немецкого языка и указал на меня. Немец сгреб меня за шиворот, захватив с собою еще женщину, при этом приговаривая: «Ду капут, аллес капут» и повел нас на выход.

  Проходя мимо углового дома, а это происходило возле озера и мельницы, немец увидел на двери дома замок, остановил нас, выпустил из своих цепких рук обоих и стал стрелять в замок. Получив свободу, я рванул вдоль улицы, перебегая, как заяц, от дома к дому. Немец начал стрелять. То ли я шарахался из стороны в сторону, то ли немец был сильно пьян, пули, пущенные в мою сторону, не задели меня. Прибежав домой, стал ждать немцев.

   После моего побега обстановка, где проходила вечеринка, развивалась так. К немцу привели музыканта, это был пастух, он имел много детей и за танцы брал с девчат не деньгами, а яйцами. Захватив его супругу и мельника, немец  повел всех на мельницу. Поставив всех к стенке, начал стрелять. Первой упала жена пастуха. Услышав  выстрелы, к нему подбежала девушка, с которой  они кутили, и повисла на руке немца, затем увела его к себе. К счастью, женщина одновременно с выстрелом, упала в обморок, и пуля ее не задела.

   Мне неоднократно приходилось встречаться по работе с отцом этой девицы. Он делал все, чтобы оболгать меня, так как я знал всю подноготную его дочери и поведение при немцах. И только тогда он оставил меня в покое, когда я сказал ему, что заявлю в КГБ.

 Со мною продолжали случаться неприятные казусы. Вот и на этот раз. По каким-то надобностям я пошел в Шумячи. При выходе из леса я существенного ничего не заметил, но когда возвращался, то увидел, что у входа в лес, возле бывшей детской туберкулезной больницы, были вырыты окопы и установлены пулеметы. Немцы в лес меня не пустили. Я в другую сторону, но и там засада. Что делать? Знакомых в Шумячах у меня не было. Где же провести ночь? По дороге я встретил полицейского, звали его Сергеем, он был родом из Пожоги и шел  охранять сено, уложенное на льнозаводе. Он посоветовал  мне переспать на сене, и я согласился. Взобрался повыше, стал подремывать. Ровно в полночь к нему пришел второй полицай, который захотел переспать на сеновале. Взбираясь наверх, он прикладом винтовки вдруг уперся в мою грудь. Засыпая, я машинально рукою отстранил приклад в сторону. Полицейский, не ожидая этого, вогнал патрон в ствол и стал нажимать на спусковой крючок. Услышав лязганье затвора, Сергей прокричал своему напарнику: «Там спит пацан из Снегиревки, смотри не задави его».

 - А я уже нажимал на спусковой крючок винтовки, доля секунды, я бы убил пацана, - сказал полицай.

 - Невелика беда, - проговорил Сергей, - мы бы ему привязали камень на шею и под корягу в речку. Скоро здесь появятся красные и его никто бы не искал.

 От услышанного у меня пошел мороз по коже, до утра я не сомкнул глаз. Утром охрану в лесу сняли, и я свободно добрался до дому.

  После освобождении нашего села от немецких захватчиков  мне не раз приходилось встречаться с Сергеем, даже однажды парились вдвоем в бане. Он попал в штрафной батальон, был ранен в ногу, ходил на деревяшке. Но вот про тот случай на сеновале я ему не напоминал. Зверь он и есть зверь. Ведь я остался жив и слава Богу.

  Немцы все коварнее стали относиться к мирным жителям. До последнего зернышка выгребали из сусеков, стали уводить лошадей. При очередном появлении немцев в селе я вскочил на свою лошадку и огородами увел ее в уцелевший колхозный сарай.

  Наша соседка, жена дяди Федота,  Марья, баба сварливая, увидев меня, спрятавшегося с лошадью в сарае, вела свою серую кобылицу по картофельной ботве тоже в сарай. Увидев ее, немец выстрелом остановил ее. Пока немец подходил к ней, она вынула гвоздь  и стала раздирать им спину лошади. Немец отнял у нее лошадку, но она, указав на сарай, сказала немцу, что там скрывается партизан.  Ее разговор с немцем я хорошо слышал и в проем стены, с обратной стороны сарая, вывел свою лошадь и вскачь устремился в поле. Посланная немцем в мою сторону длинная автоматная очередь не задела меня. До вечера я продержал лошадку, а уже поздно вечером возвратился домой. Немец так и увел соседскую серую кобылу.

  Вскоре местная власть собрала молодежь и стариков до 60-ти лет в селе Заселье. Организовали медицинскую комиссию. Комиссия, где присутствовали и немецкие врачи, освидетельствовала каждого и только одного крепыша Ивана Гаврилова отобрали для службы во власовскую армию для работы в Германии. Отобрали и  меня, но мне об этом не сказали.

  Дня через два мы провожали Ивана на призывной пункт. Мы напутствовали его, чтобы он там не очень проявляет активность и службу вел вяло.

  Возвращался я домой на телеге, и возле озера, с горки, лошадь, подгоняемая мухами и оводами, пошла вскачь. Телегу опрокинуло, и моя нога оказалась между колесом и телегой. Пока меня вызволяли, нога начала пухнуть. Пришлось разрезать сапог. На следующее утро отец повез меня в районную больницу, а оттуда в Шумовку к немецкому хирургу. Мне дали освобождение от работы на две недели. Дома  на столе лежала повестка на отправку меня на работу в Германию. Из-за ноги  я остался дома, а за меня в Германию уехала Тоня Игнатьева. После освобождения села она возвратилась домой жива и здорова.

   Слух о том, что на окраине села побывали наши разведчики, облетел все село. Эта новость  была весточкой долгожданного счастья. Представьте себе: два года под оккупацией, два года издевательств и унижений, и вдруг такая новость! От радости  плакали все, обнимали и целовали солдат-освободителей.

Николай Игнатьев.

ОБ АВТОРЕ

Игнатьев Николай Фролович – автор этой публикации – наш земляк.

 Родился в д.Снегиревка, пережил тяжелые годы немецкой оккупации. В 17 лет был призван в армию, прослужил до апреля 1951 года.

После армии работал в Шумячах инспектором райсырпрома, директором Надейковичского маслозавода, заведующим Снегиревским сепараторным отделением мини-завода.

  Уехал из родных мест в Минводы к брату жены. Долгие годы работал в советских и партийных органах, окончил Ставропольский пединститут.

  В настоящее время проживает в селе Александровское Ставропольского края. В Шумячах живет его родная сестра  Приемко Елизавета Фроловна, которая недавно отметила 85-летний юбилей. О ней, о первой трактористке  женской тракторной бригады,  рассказал на страницах газеты «За урожай» Николай Фролович Игнатьев.

1511

Оставить сообщение:

Рекламный баннер 900x60px bottom